Книги
Философия
Жизнь по Кьеркегору

Кьеркегор

РАСПЯТИЕ РАЗУМА

За имманентностью ве­ры кроется, таким образом, трансцендентный генезис истины... Фидеизм не безбрежен, он омывает догматические берега.

При всем своем отчуждении от разума фидеистический идеализм — не просто глу­пость. Он улавливает и абсолютизирует, ги­перболизирует психологию религиозной веры, религиозного самочувствия и дает его про­никновенное описание, своего рода феномено­логию религиозной интенциональности, раз­межевывая и контрастируя веру и разум, таинство и познание. Но описание, сколь наглядным и выразительным оно ни было бы, отнюдь не есть понимание, объяснение опи­сываемого явления. Понимание психологиче­ского процесса, порождающего и закрепляю­щего религиозное чувство, недоступно Кьеркегору, а его объяснение фальшиво и ложно. Социальные и социально-психологические де­терминанты религиозной веры для Кьеркегора — terra incognita.

Если «вера» — центральная категория фидеологии Кьеркегора, то «парадокс» — кате­гориальный ключ к его пониманию «веры». «Отличительный признак христианства — это парадокс, абсолютный парадокс» (6, 16, И, 250), и Кьеркегор с большим рвением ста­рается убедить в необходимости парадокса. В конце концов «истина есть парадокс» — выс­шая истина. «Высшее, к чему может стре­миться человеческая мысль, — это выйти за свои собственные пределы, придя к парадок­су» (6, 16, I, 97). Будучи объективной недо­стоверностью, парадокс вместе с тем объек­тивно является истиной (6, 16, I, 196), ибо «об абсолютном парадоксе можно понять только то, что его нельзя понять» (6, 16, I, 209): если бы парадокс стал понятным, он перестал бы быть парадоксом. И наиболее па­радоксальным для мышления является его парадоксальное отношение к парадоксу: оно ничего так не хочет, как осмыслить то, что невозможно мыслить. Немыслимое, парадокс, для мышления — неутолимая страсть, и, как всякая страсть, она есть страдание мысли. «Когда парадокс и рассудок сталкиваются во взаимопонимании своего различия, их взаимообщение счастливо, подобно пониманию в любви, во влечении, которому мы еще не да­ли названия и дадим его лишь впоследствии» (6, 10, 46).

Как всякая страсть, парадокс связан с риском. А риск велик, ибо парадокс как исти­на есть абсурд. Да, абсурд. Кьеркегор под­хватывает вызов, брошенный Тертуллианом разуму. Он не останавливается перед тем, чтобы назвать вещи своими именами: осо­знанный, призванный, освоенный парадокс — это не что иное, как абсурд. На нем держит­ся вера, и он требует презрения к разуму, «порабощения разума». «Абсурдное как раз и есть предмет веры и единственное, во что можно верить», и «именно благодаря оттал­киванию объективного абсурдное является силой, мерилом веры...» (6, 16, I, 202). Чтобы совершить акт веры, говорит Кьеркегор, я должен «закрыть глаза и с полным доверием погрузиться в абсурд» (6, 4, 31). И погру­зившись в него, уверовав, я убеждаюсь, что вера моя не абсурд, вовсе нет, она остается абсурдом лишь для того, кто не верит. Вот он, во всей наглядности и неприглядности, «качественный скачок», вот она, «диалектика» Кьеркегора.

А если объект веры — абсурд, то для ве­рующего нет ничего проще и естественнее чудес: «Что удивительного (was Wunder) в том, что парадокс — это удивительное (dash Wonder)?» (6, 10, 50); «чудо есть чудо и не может быть понято» (6, 4, 73).

Ничего нового по этому «вопросу» Кьер­кегор не сказал по сравнению с тем, что было оказано за 1700 лет до него Тертуллиа­ном.   «Сын   божий   был   рожден,   как   всякое дитя; и нет позора в этом, хоть самый факт постыден. Сын божий умер, как и всякий че­ловек;   и   этот   факт   вполне   правдоподобен, хотя он и абсурд. И он восстал из мертвых; факт этот несомненен лишь потому как раз, что невозможен» («

 

viagra . Материал взят с сайта nlbkazan